Книга судьбы сына: что было с сыном и что с ним будет дальше

Книга судьбы сына

Самое жуткое в этой истории — не то, что мой сын нашёл “книгу судьбы”. А то, что в ней уже были записаны вещи, которые мы ещё не успели сделать. И запись про его смерть стояла с пустой датой — как будто кто-то оставил место, чтобы вписать её позже.

Жили мы обычной жизнью: я — работа, щитки, камеры, домофоны; Аня — смены в поликлинике. Егор после школы зависал в “Роблоксе”, просил шаурму по пятницам и терпеть не мог ложиться до десяти. Квартира — стандартная, на восьмом этаже, окна на серый двор и детсад. В подъезде всегда пахло сыростью и кошачьим кормом. Никакой мистики, я вообще из тех, кто верит только в мультиметр и расписание автобусов.

Первый странный сигнал был смешной. Егор как-то вечером вышел из своей комнаты и сказал, очень спокойно:

— Пап, мне не надо больше ночник. Он мешает читать.

Я даже порадовался: мол, взрослеет. Аня спросила:

— Что читать?

Егор пожал плечами:

— Книгу. Она сама открывается.

Мы переглянулись. Я подумал: игра, тикток, фантазии. Аня — наоборот, напряглась. Она вообще чувствительная: может ночью проснуться, потому что “в квартире кто-то ходит”. Я всегда отмахивался.

Через два дня наш кот Трюфель перестал заходить в Егора. Сидел у порога, хвост трубой, уши прижаты, и тихо так, по-стариковски, подвывал. Я открыл дверь — и меня ударило холодом, как от морозилки. В комнате батареи горячие, окно закрыто, а воздух — ледяной. Егор сидит на полу, спиной к кровати, и водит пальцем по чему-то у себя на коленях.

— Что у тебя? — спросил я.

Он поднял на меня глаза и шепнул:

— Не трогай. Она обидится.

“Она” — это уже не было смешно. Я включил верхний свет. И увидел: у него на коленях лежит толстая, потрёпанная тетрадь в коричневом дерматине, с нитяным корешком, как бухгалтерские книги в ЖЭКе. Откуда она взялась — понятия не имею. В шкафу у нас такого не было, на антресоли — тоже. Я бы увидел, я там провода храню.

Аня пришла на шум, в халате, с мокрыми после душа волосами. Присела рядом, аккуратно, как с раненым.

— Егор, где взял?

— Она в стене была. Там, где розетка. Я услышал, как листы шуршат.

Я, естественно, полез проверять розетку. Всё на месте, рамка ровная. Но когда приложил ладонь к стене — под пальцами будто лёгкая вибрация, как если бы за стеной кто-то перелистывал бумагу. Тонкая, едва заметная. И запах — лаванда. Такой, как у моей бабушки в комоде. Мы с Аней лаванды дома не держим вообще.

Я попытался забрать тетрадь. Егор вцепился в неё, не как ребёнок, а как взрослый мужик — пальцы побелели.

— Нельзя. Там написано.

— Что написано? — спросил я, уже на нервах.

Он ткнул пальцем в страницу, и я увидел почерк — не детский. Мелкий, аккуратный, с наклоном, как в советских школьных тетрадях. И там было: “Марк Сергеевич, 34. 17 ноября. Сломает ручку входной двери, будет ругаться матом.”

Я засмеялся, честно. Потому что я как раз утром сломал эту ручку — она давно болталась, я дёрнул сильнее, и она осталась у меня в руке. Я ругался так, что сосед снизу потом жаловался. Но — откуда это в книге?

Аня побледнела и быстро перелистнула. Дальше: “Аня Игоревна, 32. 19 ноября. Принесёт домой апельсины, забудет пакет в коридоре.” Аня реально принесла апельсины в тот же день и оставила пакет у обувницы. Я помню — я ещё запнулся и психанул.

Мы замолчали. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как на кухне капает вода из крана. Егор смотрел на нас не по-детски устало, будто мы тормозим в очевидном.

— Там про меня тоже, — сказал он. — Только дальше.

Нарастание пошло быстро. На следующий вечер в квартире начали “падать” вещи. Не с полок — а просто лежит на столе зарядка, и вдруг будто кто-то её смахнул. Я проверял сквозняки, уровни, всё. Аня шептала: “Слышишь? Листы…” И правда, ближе к ночи из стены у Егора начинал идти сухой шелест, как если бы кто-то очень медленно листал газету.

Один раз я остался один. Аня была на ночной, Егор уснул на диване, потому что я запретил ему идти в комнату. Я сидел на кухне, пил чай, залипал в телефон. И вдруг услышал — чётко, у себя за спиной: “Не тяни.” Голос не громкий, женский, без эмоций. И сразу запах лаванды, сильный, будто кто-то раздавил саше.

Я вскочил, сердце в горле. Обошёл квартиру — никого. Только дверь в Егора приоткрыта на пару сантиметров, хотя я точно закрывал. В щели — темнота, плотная, не комнатная.

Наутро Аня позвала Валентину Петровну, соседку сверху. Та живёт тут с восьмидесятых, всех знает, всё помнит. Валентина Петровна посмотрела на тетрадь и перекрестилась так резко, что я аж вздрогнул.

— Ой, господи… Это же “книга учёта”. У нас в подъезде была такая история. Девчонка одна, Катя, в девяносто шестом… нашла под плинтусом. А через неделю — с восьмого этажа… — она махнула рукой, не договорив. — Ей тоже писали. И тоже лаванда.

— Вы что несёте? — сорвался я. — Какая Катя? Какая лаванда?

— Не знаю, сынок. Я только знаю: если в книге у ребёнка пустая дата — её кто-то ещё не дописал. И этот кто-то рядом.

Кульминация случилась 21 ноября, в полночь. Егор сам позвал нас в свою комнату. Стоит посреди, в пижаме с динозаврами, держит книгу обеими руками. Свет в комнате какой-то грязный, как в подвале, хотя лампа обычная. Трюфель забился под ванну и не вылезал.

— Пап, мам… тут надо решить.

— Что решить? — Аня уже плакала, тихо, без звука.

Егор открыл страницу. Там было: “Егор Марков, 8. 22 ноября. В 07:40 выйдет из подъезда. Не вернётся.” И ниже — строка пустая. Просто линия, как место для подписи.

У меня внутри всё оборвалось. Я выхватил книгу, хотел разорвать — честно. Но страницы были как мокрая резина: тянутся, не рвутся. И в этот момент в комнате стало холодно так, что изо рта пошёл пар. А за моей спиной кто-то встал. Я не видел, но почувствовал: шаг — и пол под ногами еле заметно “продавило”. Запах лаванды ударил в нос, аж слёзы выступили.

— Не лезь, Марк, — сказал тот же женский голос. Спокойно. Как медсестра в процедурной. — Ты всё равно читаешь не ту страницу.

Аня закричала. Егор — нет. Он просто взял меня за руку, сжал и шепнул:

— Пап, дальше.

Я перелистнул. И увидел страницу, которой не должно было быть: там уже был мой почерк. Не тот аккуратный “советский” — мой, корявый, рабочий. И фраза: “Я согласен.” Дата — сегодняшняя. Время — 00:03. Хотя на часах было 00:01.

Я понимаю, как это звучит, но я физически не мог это написать. Ручки в комнате не было. Мы все были в центре, под лампой. А строки — уже стояли, свежие, как будто их только что вывели.

Тогда я сделал единственное, что пришло в голову: выдернул Егора из комнаты, схватил Аню, и мы втроём выскочили в коридор. Дверь хлопнула сама, изнутри — шелест страниц, будто кто-то быстро-быстро листает, торопится. А потом — тишина. Такая, что стало страшнее, чем от крика.

Мы не спали до утра. В 07:30 я уже стоял в прихожей, держал Егора за куртку, как поводок. Не выпускал бы даже мусор вынести. В 07:39 позвонил домофон. На экране — “Валентина Петровна”. Я поднял трубку.

— Марк… ты дома? — её голос дрожал. — Ты только не пугайся. У вас под дверью… книга лежит. И она открыта.

Я посмотрел на пол у порога. Там действительно лежала та самая тетрадь. Откуда — непонятно: дверь была заперта, цепочка висела. Она была открыта на странице Егора. И пустая строка внизу больше не была пустой.

Там стояло: “Он не выйдет. Он останется.”

Егор в этот момент поднял голову и сказал очень буднично, будто про контрольную:

— Пап, а ты заметил? В книге про меня больше нет будущего. Только то, что уже было.

И самое страшное — я заметил. Потому что дальше страницы были чистые. Все. Как будто кому-то действительно удалось “закрыть” его судьбу. Или переписать так, чтобы он… просто перестал числиться.

С тех пор Егор живёт, ест, смеётся, ходит в школу. Но он больше ни разу не попал ни на одну фотографию — ни на мой телефон, ни на Анин. На снимках всегда пустое место. А вчера классная написала в чат: “Пожалуйста, принесите документы Егора Маркова. У нас в журнале он вдруг исчез. Как будто его никогда не было.”

И я не знаю, что хуже: если книга предсказывала смерть… или если она выбрала вариант, где он останется рядом, но не здесь.

💬 Вопрос к читателям: как бы вы поступили на моём месте — сожгли бы “книгу судьбы” любой ценой или попытались бы читать дальше, даже понимая, что за это могут потребовать плату?